Утро наступило светлое, приятное, как то потянуло весной… В этот раз молодая хозяйка согласилась взять немного денег для ребят; распрощавшись с ними, я снова пустилась в путь. Конь был бодрее и веселее меня, он одобрительно ржал, когда мы выезжали со двора. Ехала я целый день медленно, из за гололедицы, но делала маленькие привалки, во время которых закусывала остатками провизии. Как накануне, заночевала в крестьянской семье.

В этот раз они оказались менее симпатичными, как то подозрительно меня оглядывали. Деньги, которые я им сейчас же предложила, оказали влияние, они все же меня приняли…

Теперь мне предстояло проезжать границу. По словам евреев, мне надо было свернуть налево, а потом еще направо, чтобы избежать часового и знаменитую корчму, находившуюся в 12 верстах от Николаева. Сворачивала я как будто правильно, но, к моему ужасу, наскочила прямо на стоявшего на перекрестке солдата. Хотела проскочить, но он подбежал и схватил коня под уздцы. Мое сердце куда то провалилось. Крепче нахлобучила шапку на уши. Солдат оказался очень молодым, щупленьким, безусым, совсем не страшным. «Куда черт несет?!» – постарался он гаркнуть петушиным голосом. Стараясь ответить ему в тон, я пояснила, что еду к больной сестре. Недавно умерла мать, отца давно нет в живых, надо сестре пособить, один я мужик остался в семье… Солдат схватил мой мешок, раскрыл и увидел в нем полурваные портки, онучи, остатки провизии да еще пачку папирос, снова закрыл и снисходительно молвил: «Ну, проваливай, да торопись, скоро в Николаев не попасть!»

Сердце билось, хотело выскочить, но было желание кричать от радости. Проехав еще несколько верст, я очутилась на краю оврага, над которым стояла, по всей видимости, та самая проклятая корчма, от которой меня предостерегали евреи. Назад ходу не было, ясно стало, что я ошиблась, и надо было принять свершившийся факт. Ночевать на дворе было невозможно, конь требовал корму, следовательно, надо было решиться просить ночлега в корчме. На мой энергичный стук вышел человек небольшого роста, неопрятно одетый, мрачный, смотревший исподлобья. Когда я у него попросила приют на ночь и корм для лошади, он сердито сказал: «Много вас тут шляется, заплатишь, так впущу, а нет – проваливай!» Но я вытащила из кармана кошелек, показала ему и уверила, что в долгу не останусь. Тогда он открыл дверь и сердито буркнул: «Вот солома на полу, тут и ляжешь». Затем он показал мне, где расседлать и покормить коня, свести к водопою. Войдя в горницу, я увидела, что в ней был только стол, несколько табуреток, а в углу горой лежала солома. Он мне сказал, как будто невзначай: «Тут придут ночью люди, так ты не шевелись и в разговор не суйся». Сунув свой мешок под голову, я вытянулась и закрыла глаза. Если удастся добраться до Николаева, так чего же желать? Задремала слегка, но скоро послышался робкий стук. Хозяин открыл дверь, две женщины стояли на пороге и тоже просились на ночлег, за ними стоял высокий мужик в кожухе. «Ну, бабы, ляжете на соломе с хлопцем, а вот кучер пусть идет в конюшню, и так места мало».

Деревушка оказалась очень убогой, постоялого двора не было, но мне необходимо было накормить коня и самой передохнуть. Почти на окраине я приметила избушку и смело направилась к ней. На мой стук вышел седой, но очень представительный старик.

Он посмотрел на меня, на мою лошадь и спросил, что мне нужно. Выложив ему заранее приготовленную, сфабрикованную по трафарету для всех случаев историю, я попросила его впустить меня отдохнуть и накормить коня. После небольшой паузы он сказал: «Ну ладно уж, входи, безусый! Чего тебя в такое время по дорогам носит!» Тут же он громко крикнул: «Митька, подь сюды!» Из небольшого сарая вышел парнишка, которому старик велел накормить коня. Тот сейчас же взял его под уздцы и повел за дом, где, по видимому, находилась конюшня. У старика, по всей вероятности, были свои лошади. Мы с ним вошли в хату. Я сняла шапку, перекрестилась на иконы, висевшие в углу, убранные красивыми рушниками, затем с удовольствием села на длинную деревянную скамью, прислоненную к стенке. В глубине стояла большая кровать, покрытая стеганым одеялом, искусно сделанным из разноцветных лоскутков. Белоснежная гора подушек с вышитыми наволочками лежала на кровати. Напротив скамьи, на столе, стоял самовар, он еще шипел, и несло от него теплом и уютом. Из соседней горницы вышла хозяйка и с удивлением посмотрела на меня. Старик ей пояснил, что разрешил мне отдохнуть и обогреться. «В Николаев к сестре едет», – добавил он. Я поклонилась ей и поставила свой мешок в угол. Хозяйка тотчас же принесла большую миску с творогом, чашку со сметаной, краюху темного деревенского хлеба и начала усердно меня угощать. Я с большим удовольствием поела, выпила горячего чая, старики тоже молча ели. Поговорили о том о сем, когда же я начала собираться уходить, старик сказал: «Ты что то на барчука смахиваешь! Хоть и болтаешь по нашему, а выходит у тебя поскладнее, чем у нас». Я смолчала, но в душе решила, что мне следует поменьше разговаривать и причаливать только на ночлег. Когда я хотела с ними расплатиться, они завопили с большим возмущением: «Мы не постоялый двор! Мы рады накормить молодняка, мы же не нехристи!» Теплое чувство зашевелилось от этой доброты; я подумала, что не все еще пропало, если бедные крестьяне так добры и отзывчивы. Хлебосольный народ наш все тот же, никакая вражеская сила не может его переменить.

С теплым чувством и верою в удачу своего путешествия покинула я этот маленький домик с соломенной крышей. Снова взвилась черной лентой дорога, замелькали курганы, кресты, иногда бугры еще не растаявшего снега. Проехав еще две деревни, когда уже стало сильно темнеть, посмотрев на свои маршрут, я решила добраться до большого села и там переночевать. Надо было снова найти хату победнее. Проехав главную улицу, на которой, как обычно, на нас напали собаки, я выбрала домик, находившийся в стороне от дороги, в том месте, где кончалось село.

Вечерело быстро, во многих избах горели лучины, крестьяне загоняли скот, вели поить лошадей. К собачьему лаю присоединилось ржание коней и глухое мычание коров. На все эти звуки конь мой весело отзывался. Соскочив с него, я энергично постучала в запертые двери облюбованной мной хаты. Тотчас же вышла молодая, красивая хохлушка в вышитой рубашке, выглядывающей из под теплой кацавейки. Разноцветные мониста украшали ее шею, она вся дышала здоровьем и радостью. Когда я выложила ей свою просьбу, она весело ответила: «Заходи, панычу, переночуешь на полу, дадим тюфяк, а коня давай отведу к корму». С этим она забрала лошадь и увела.

Когда мы с ней вошли в хату, там оказалось трое ребятишек и ее мать, пожилая женщина. «Мужиков нэма, уихалы на ярмарку, – пояснила молодая и, обращаясь к матери, сказала: – Хлопец в доме, то и спокойнее». У меня назойливо вертелась мысль: «Зачем она меня панычом назвала!» Язык чесался сказать ей, что я вовсе не паныч, что моя сестра простая портниха, сам я из крестьянской семьи, но я смолчала и отложила разговор на после.

В хате было тепло. От печи несло жаром. Ребятишки все бегали босиком, они с любопытством смотрели на меня. Между тем старуха накрыла на стол и потчевала нас галушками, чай пили с вареньем. После меня свели в соседнюю горницу, там была большая кровать, где спали все ребята, мне же постелили на полу объемистый тюфяк. Спала я как убитая, болели бока. Непривычное количество верст на лошади сказывалось. Но никак нельзя было поддаваться этому упадку сил. Надо было взять себя в руки, ведь было только начало путешествия.

Меня удивило, что она так свободно говорит это при других, все стоявшие близко отлично все слышали. Они посмотрели на меня с любопытством, одобрительно закивали, как будто бы в знак полного сочувствия. Меня все это очень подбодрило, я принялась за чай. Затем хозяйка принесла мне какой то лист, на котором попросту карандашом был помечен весь мой маршрут. Тут подошел ко мне старик хозяин и сказал: «Вы ни в коем случае не останавливайтесь в корчме, которая находится почти на границе между белыми и красными, в 12 верстах от Николаева. Ее надо вам избежать, найти окольный путь, потому что туда по ночам приходят красноармейцы и ведут совещания. Вам опасно очутиться там». Тут он начал мне объяснять, как мне избежать эту корчму. К сожалению, я скверно усвоила его наставления, так как с детства страдаю полнейшей неспособностью ориентироваться. Путь был нетрудный, все прямо и прямо, но в 12 верстах от Николаева надо было свернуть куда то направо.

Расплатившись с евреями, я вышла на двор. Высокий парень подвел коня, оседланного по моей просьбе казацким седлом. Осмотрев коня, крепкого, темно бурого, с пушистой гривой, я еще больше успокоилась и закурила папиросу. Старик вручил мне адрес, куда мне надлежало отвести коня по прибытии в Николаев. «Нигде не задерживайтесь, красные очень близко от Николаева. Не дай бог, если они раньше вас войдут, вам тогда Одессы не видать». – «Но ведь 120 верст невозможно проехать без ночевок», – заметила я. «Разумеется, ночуйте, выбирайте хаты победнее, говорите только по нашему, по хохлацки». Старуха вынесла мне мешочек с провизией. «Хоть на первые два дня», – сказала она.

Утро только по настоящему начиналось. Холодное, суровое, полузимнее утро. Несмотря на март, гололедица еще не прекращалась по дорогам. Во многих местах лежали обледеневшие сугробы. Воздух был прозрачен и чист – наш украинский, крепкий, здоровый воздух. В мозгу у меня мелькнуло: «Они, видимо, все знают обо мне, ясно, что Михаил Петрович их осведомил в своем письме! А вдруг выдадут!» Но задумываться обо всем этом не было времени, надо было погрузиться с головой в предпринятое решение…

Попрощавшись со всеми окружающими меня людьми, я решительно вдела ногу в стремя и привычным движением тела расположилась на седле. «Счастливого пути!» – кричали мне вслед. Отъехав несколько саженей, перекрестившись, я пустила коня рысью. Степная извилистая дорога чернела вся в ухабах перед моими глазами, то подымаясь, то спускаясь. Встречались часто курганы, выраставшие вдруг на фоне мертвой природы. Несмотря на подбитый мехом зипун, было холодно, руки мерзли, а держать в рукавицах вожжи было непривычно.

Через два часа непрерывной езды захотелось остановиться. Слезла с коня и причалила неподалеку от деревянного креста, посредине которого была вставлена икона Божьей Матери. Присев на бугорок, закусила, дала хлеба коню и снова пустилась в путь. Еще проехав часа два, решила сделать серьезный привал. Издали намечалась деревня, мой конь ее чувствовал и дружелюбно ржал. Вообще, было видно, что он хорошо знает местность. Он шел уверенно и спокойно вперед. Когда мы въехали в деревушку, на нас напала целая стая собак. Конь отбрыкивался от них задними копытами.

В то время мне было безразлично, кто выиграет. Надо было выйти из создавшегося положения. Но в глубине души у меня зародилось сомнение в нашей победе. Спокойная уверенность Михаила Петровича подействовала на меня. «Послушайте, – сказала я наконец, выйдя из оцепенения, – если вы так уверены, что Одесса будет взята красными так быстро, и если я вам оттуда пришлю телеграмму, вы мне ответите сразу?» – «Да, конечно», – ответили оба, брат и сестра. «Слушайте, я еще прошу вас об одном, очень важном для меня одолжении, защитите моего дядю и его семью, если с ними что нибудь случится». Он сразу не ответил, задумчиво посмотрел в сторону и наконец сказал: «Что будет в моей власти, то сделаю, обещаю вам. Теперь собирайтесь! Клавдия вам даст костюм крестьянского мальчика, мне его одолжили добрые друзья. Она же вам обрежет волосы. Возьмете с собой мешок с кое каким мужским бельем. Имейте в виду, что вам придется проехать границу, быть может, вы напоретесь на стражу. Евреи, которые вам доставят лошадь, скажут, что вам надо говорить страже! Они должны вас принять за мальчишку, не выдайте себя! Скажите, предположим, что вы едете в Николаев к сестре, что она портниха!»

Я быстро переоделась. Клавдия коротко обрезала мои волосы, на голову я натянула зимнюю шапку. С острой болью в душе я перекрестила мою малютку, счастливо улыбающуюся, не понимавшую трагедии момента… Клавдия позвала Феню и предложила нам всем присесть. Михаила Петровича она тоже заставила к нам присоединиться. Он с большим ворчанием на старые бабьи предрассудки все же присел.

Затем мы с ним вышли и взяли извозчика. На улице никого не было. Да и вряд ли кто нибудь бы меня узнал в этом одеянии. Приехали за город к постоялому двору; оттуда уходила балагула. Михаил Петрович вручил мне письмо и сказал еврею, куда меня доставить. По всему было видно, что он уже раньше с ним сговорился. У еврея в балагуле были мешки, видно было, что он что то перевозил. Прощаясь с Михаилом Петровичем, я сказала: «Видите, я свою судьбу отдала в ваши руки, я крепко верю, что вы не обманете меня!» Он улыбнулся и ничего не ответил. «Скоро увидимся!» – крикнул он мне на прощание… Бобринец был неблизко. Добрались мы до него только вечером. К счастью, еврей всю дорогу молчал и разговорился только перед самым приездом. Застонал о скверных временах, о голоде и т. п. Я отмалчивалась, не зная, подозревает ли он, кто я и что со мной происходит. Говорил ли ему Михаил Петрович о сути моего дела? Подвез он меня к какому то обветшалому домику, свет горел, и внутри было очень шумно. Расплатившись с ним, я позвонила. Тотчас же вышла пожилая еврейка, и я ей вручила письмо. Когда она его прочла, она сразу же побежала к старику, стоящему поодаль в глубине комнаты и долго по еврейски ему что то рассказывала. Они оба громко заговорили, жестикулируя, перебивая друг друга. В комнате по разным углам было много людей с пейсами и черной бородой. Они все разговаривали в одно и то же время, размахивая руками, жестикулируя. Был настоящий кагал. Еврейка после переговоров со стариком подошла ко мне и сказала: «Вы у нас переночуете, а завтра мы вам достанем лошадь. Вы должны будете выдать нам залог и плату за проезд. В Николаеве вам вернут плату залога за коня. Там вы его сдадите нашим друзьям, к которым мы вас пошлем». Цена оказалась очень большая, но мне было безразлично. Везти с собой большую сумму денег было опасно, без нее становилось свободнее. Я согласилась на все условия. Евреи остались довольны. Сразу же показали чулан, где мне надлежало ночевать. Уговорили меня поесть, хотя мне совсем не хотелось. Когда я очутилась в чулане, темном и неуютном, отчаяние охватило меня. На душе стало жутко и безнадежно. Хотелось, чтобы время бежало быстрее. Думала, что не смогу спать в ту томительную ночь, но усталость взяла свое, и я уснула как убитая. Этим я сократила свои мучения.

Проснулась на рассвете. В доме было снова шумно. Стоял кагал. Когда я вошла в огромную столовую, там суетилось много людей, большая часть с пейсами, типичные евреи. Как мне показалось, они громко спорили между собой и были крайне возбуждены. На меня они не обратили никакого внимания. Самовар шипел на столе, там же были навалены кучками булки, бублики и всевозможные сайки. Посредине стола стояло масло комом и лежала колбаса. Старая еврейка, видимо хозяйка непонятного мне учреждения, подошла ко мне и приветливо сказала: «Пейте чай, кушайте бублики, они еще теплые, мы сами их печем, а после вам надо отправляться в путь. Лошадь найдена еще вчера, вам необходимо скорее уехать».

Я отлично знаю, где вы были и что вы делали! Но если бы только я это знал, то это не имело бы значения. К сожалению, не я один это знаю, и последствия ваших действий могут быть очень плачевными. Да что мне распространяться! Лучше я прямо вам скажу. Революционный трибунал осведомлен, что вы помогали богатым буржуям бежать. Завтра вас должны арестовать. Вы догадываетесь, что вас ждет! Я не могу вас защитить!» Волна ужаса охватила мою душу. «Я лично понимаю вашу точку зрения. Это ваши друзья детства. Вам безразлично, буржуи они или нет! Вы сами из этой среды. Вы рискуете своей жизнью, спасая их… Между прочим, не беспокойтесь! За ними была организована слежка, но до сих пор их не нашли. Никто не знает направление, которое они взяли. Неизвестно, как они уехали, но известно, что вы им помогали, так как вы их увели из гостиницы. На всех вокзалах дано распоряжение за ними следить!» Я в душе перекрестилась. Очевидно, не знают, что уехали на подводе, думают, что поездом… Михаил Петрович продолжал: «Мы с Клавдией решили вас спасти! Вам необходимо сегодня же немедленно бежать, я вам в этом помогу. Вы переоденетесь в крестьянского мальчика, обрежете волосы и сядете на еврейскую балагулу, которая отправляется в двенадцать часов дня в Бобринец. Я вам дам письмо к евреям, которых хорошо знаю. Насколько я помню по вашим рассказам, вы с детства ездите верхом. Так вот, они дадут вам лошадь внаем, вам следует пробираться в Николаев. Там вы отправитесь к другим евреям и сдадите им лошадь! Затем морем отправитесь к мужу в Одессу». – «Так как же я могу совершить подобное путешествие с маленьким ребенком!» – вырвалось у меня. «Кто вам говорит с ребенком? Конечно, Олечку оставите тут с няней». – «Да вы меня за сумасшедшую принимаете?» – рассердилась я не на шутку! «А вы предполагаете, что проще всего отдать себя на казнь? – продолжал он. – Вы своему ребенку пользы не принесете, если вас расстреляют! Если же вы спасетесь, то очень скоро, самое позднее через месяц, вы сможете забрать ребенка, так как наши возьмут Одессу. Ваша история к тому времени утихнет, и все окончится благополучно, уверяю вас!» – «В таком случае я увезу ребенка к дяде!» Он покачал головой: «Ребенок у вашего дяди не будет в безопасности. Не забывайте, что ваш дядя считается врагом народа и его могут арестовать! Здесь же, у нас, мы ручаемся за полное благополучие вашей девочки».

Он стоял передо мной в своей неразлучной папахе, но такой спокойный, уверенный в себе. В это время появилась Клавдия. Она подошла к нам, дверь моей комнаты была открыта. Я заметила, что у нее на глазах слезы. «Слушайте, Нина, не надо колебаться, скорее собирайтесь». – «А если с моей девочкой что нибудь случится? С каким чувством я уеду? Думать об этом ежеминутно – это обречь себя на муку адскую!» Но они упорно продолжали мне доказывать, что с ребенком ничего не может случиться, она отлично будет себя чувствовать с няней; кстати, скоро начнется весна, и она сможет бегать в садике. «Мы все ее любим, – повторяла Клавдия, – Феня от нее без ума, она будет ее откармливать, а мы все будем нянчить ее!» Я стояла как вкопанная, вся объятая страшными чувствами. С одной стороны, было ясно, что надо спасаться, но с другой – предстоял ужас тревоги за ребенка, страх оказаться отрезанной. Клавдия плакала, обнимала меня и клялась, что, что бы ни случилось, они Олечку никогда не оставят и будут заботиться о ней, как о собственном ребенке.

Михаил Петрович повернулся к сестре и сказал: «Не расстраивай ее, все обойдется благополучно, через месяц она сможет взять свое дитя!» Помолчав несколько секунд, он сказал: «Белое дело проиграно, верьте мне. Вы приедете к мужу, а по вашим пятам войдут красные войска в Одессу!» Говорил он с большим спокойствием и уверенностью, столь убедительной в те моменты… Я же не могла ни на что реагировать.

Тут я вспомнила, что в городе был извозчик, которого хорошо знала, потому что он когда то служил кучером у моего отца. Он меня помнил и всегда при встрече раскланивался. Был он одинок, жил старым холостяком, давно занимался извозом. Васе было опасно показываться, поэтому мы пошли с Таней вдвоем. К счастью, он оказался дома и встретил нас приветливо. Мы сразу же выложили ему начистоту все наше дело. «Евгений, вы должны их спасти», – уговаривала я. Он почесал затылок и сказал: «Барышня, коли я их спасу, то мне надо свою шкуру отдать!» Таня же просто заявила: «Вам незачем сюда возвращаться! Я вам дам такую сумму денег, что вы сможете в другом городе устроиться и продолжать заниматься тем же!» Он снова почесал затылок и сказал: «Добре, увезу вас рано на рассвете, вещи зароем в соломе на подводе, переоденьтесь бабой, а ваш муж и другой парень – мужиками, уедем, и я вправду не вернусь. Уеду к сестре в село Широкое, она овдовела и давно меня кличет».

Сговорившись окончательно, мы вернулись к Ане. Там мы уложили все вещи в мешки. Таня умудрилась засунуть свои бриллианты в ручку метелки, которую решила взять с собой в подводу. Несмотря на убогость квартиры, Аня всех разместила. Таня легла в столовой на диване, Вася и Масич устроились в кухне на полу, где им постелили матрасы. Попрощавшись с ними, я обещала прийти их проводить на рассвете.

Возвращалась я с тяжелым чувством. Мелькали мысли – не удрать ли мне с ними, но подвода у Евгения была небольшая, кроме того, пускаться с ребенком в столь опасное предприятие, в холодную, еще зимнюю погоду, было слишком рискованно. На душе было отвратительно, будущее пугало своими страшными перспективами.

Когда я вернулась домой, все уже спали. Я очень тихо вошла и направилась к своей комнате. В это время Михаил Петрович вышел из своей и удивленно спросил: «Разве сегодня был спектакль? Я был уверен, что театр закрыт». – «Да, он закрыт, но я репетировала со своим партнером». Мы пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись. Мне всю ночь не спалось, я обрадовалась, когда часы в столовой пробили пять часов утра. Быстро встала, умылась и выскользнула из дому. Евгений не обманул, он стоял перед домом Ани, весь нахохленный в своем огромном тулупе. Видно было, что он накрутил на себя немало вещей, так как из худого превратился в здоровенного мужчину… Мы все, по старому обычаю, присели, перекрестились и долго сердечно прощались. Аня плакала. Вышли проводить их на улицу. Утро еще не начиналось, чуть светлели облака. Несмотря на начавшийся март, нас окутывала морозная и особенно мрачная мгла. Наконец они все разместились, и подвода тронулась в путь. Мы с Таней издали крестили друг друга. Когда они скрылись, я отправилась домой. Дома все спали, была полнейшая тишина. Я прилегла немного отдохнуть. Вскоре моя маленькая проснулась. Ядзя пришла ее одеть и унесла в гостиную, где они всегда завтракали.

В девять часов утра я начала одеваться. Кто то ко мне постучал. Когда я открыла дверь, я увидела Михаил Петровича. Я сразу же поняла по выражению его лица, что он все знает. «Где вы были сегодня и что делали?» – спросил он. «Разве я не свободна делать то, что хочу?» – возразила я. Он секунду помолчал и вдруг сказал: «Нина Сергеевна, не будем ломать комедию друг перед другом!

Вскоре я узнала, что Михаил Петрович комиссар, занимающий довольно видный пост в революционной администрации. Клавдия мне сама призналась в этом и сказала: «Но вы не бойтесь его. Мы вас очень полюбили, и вы у нас в полной безопасности». От мужа не было ни слова, да и не могли приходить письма, между нами была граница Белой и Красной армий. Дни текли за днями, недели за неделями, в сплошной борьбе за продовольствие, которое все больше и больше исчезало. Я часто бегала в одну отвратительную столовку и приносила оттуда судки для нас троих.

Просвет для меня начался, когда я встретила неожиданно одного соученика по драматической школе в Петербурге Колю Каблукова. У его отца была парикмахерская в городе, он давно пробрался к родителям из Петрограда. Сразу же он меня познакомил со своей семьей. Они оказались милейшими людьми, особенно его сестра Люся, моих лет. Мы сразу же с ней подружились.

Вспоминая с Колей нашу школу, мы решили разработать вместе некоторые скетчи и предложить свои услуги в театре. Взялись за это очень энергично, и нам повезло. Театр оказался опустелым, большая часть артистов убежала при появлении большевиков. Антрепренер, узнав, что мы окончили в Петрограде известную драматическую школу, сразу же без колебания нас принял. Мы стали успешно выступать, и завтрашний день стал менее страшным.

Ядзя бегала за продуктами, возилась с девочкой, которая к ней очень привязалась. После моего поступления в театр хозяева стали ко мне еще лучше относиться. «Молодец! – говорила Клавдия. – Не пропадете». Они часто стали приглашать меня обедать или ужинать, у них было всего вдоволь. У меня иногда подымались споры с Михаилом Петровичем. Он больше не стеснялся мне говорить о своей революционной активности, я же не могла не возмущаться постоянными убийствами и казнями совершенно невинных людей. «Лес рубят, щепки летят!» – это был его постоянный припев. Кроме того, он был убежден, что вся наша буржуазная литература, особенно Толстой, существовала специально для капиталистов! Этот некультурный взгляд меня коробил, я с ним горячо спорила, утверждая, что Толстой, какое бы ни было направление, все равно останется великим писателем.

Один раз я вспомнила, что, когда к ним въехала, я отдала им свой паспорт для прописки и они мне его не вернули. Когда я спросила их об этом, Михаил Петрович мне сказал: «Я его давно спрятал, он может вас скомпрометировать и вам навредить!» Да, конечно, там было помечено, что я дворянка и жена морского офицера. «Я вижу, что я в ваших руках окончательно!» – сказала я полушутя. Клавдия, присутствующая при разговоре, заметила: «Мы вас в обиду не дадим; у Миши тоже есть совесть и душа, хоть он и комиссар». Оставалось верить и не сопротивляться ходу веглей! А время текло, от Вовы не было никаких вестей, хотя попадались некоторые, которые имели известия из той зоны с перебежчиками. Я тоже перестала писать. Да и не хотелось описывать те условия, в которых я очутилась.

Поехала я как то к Тане в гостиницу и с удивлением встретила там ее мужа Васю. Он пробрался, несмотря на опасность, с фальшивыми документами, в штатском, чтобы уговорить Таню бежать. Пробраться из другой зоны – это было геройство. Мы обсуждали наше положение, но все выводы приводили к тупику. В самой горячке нашего разговора вдруг кто то постучал. Когда мы открыли – увидели Масича. Он был бледен как полотно, весь запыхавшийся, взволнованный! «Что с тобой?» – спросил его Вася. Скороговоркой пояснил он нам, что Тане и Васе необходимо бежать, так как в имении революционный комитет откуда то узнал, что Вася в городе, и приговорил его и Таню к смертной казни. «Да и мне не избежать! Они догадались, что я не с ними!» Мы быстро собрали вещи и вышли из гостиницы, расплатившись с хозяином, который нисколько не удивился, насмотревшись всего. Направились к нашей общей подруге Ане, тоже дочь помещика соседа. Она была замужем за скромным чиновником. Жили они бедно, почти убого, на окраине города. Они оба нас сердечно приняли, и когда мы объяснили все наше страшное дело, муж Ани сказал: «Не медля вам надо найти способ бежать».